«Не дорого ценю я громкие права…». Можно ли найти у Пушкина основания для новой «мягкой силы» России?

Своего пика число владевших русским языком достигло к 1990 году (312 млн), после чего из-за распада СССР начало последовательно снижаться. Уже к 2004 году этот показатель снизился до 278 млн человек — 4,3% от общего населения планеты.

Государственный институт русского языка им. А.С. Пушкина в 2020 году сообщал о 258 млн владеющих русским, а в 2022–2024 годах — в 255 млн (девятое место в мировом рейтинге). В свою очередь, популярный профильный портал Ethnologue, опирающийся в основном на данные переписей населения, оценивал число говорящих на русском в 210,3 млн человек на 2026 году (11-е место).

На этом фоне на полях Петербургского международного экономического форума (ПМЭФ) эксперты говорили о том, как при помощи русского языка продвигать российскую культуру и ценности по всему миру.

Задача нетривиальная, учитывая, с одной стороны, геополитические реалии, выстроившие барьеры между Россией и значительной частью остального мира. А, с другой, — потерю нашей страной значимых мировых научно-технических и экономических позиций. Всё это, мягко говоря, не способствует распространению русского языка в мире. Во всяком случае, в той степени, как это происходило в конце XIX — начале XX века и второй половине прошлого века.

В первом случае языковую экспансию подпитывала сперва колониальная политика царского правительства (а параллельно — культурное освоение Европы классиками отечественной литературы), потом — безусловное влияние русских революций, породивших помимо «первого в мире государства рабочих и крестьян» ещё и мировое коминтерновское движение.

В ходе Второй Мировой, а затем и «холодной» войн русский язык распространялся по миру на волне новой «позитивной» колонизации, распространившейся на страны Восточной Европы, Азии, Африки и Латинской Америки.

Способствовали популярности всего русского, включая и язык, космические и культурные достижения СССР («зато мы делаем ракеты, перекрываем Енисей, а также в области балета мы впереди планеты всей...»).

Сегодня прежняя российская мягкая сила, включающая и русский язык как язык международного общения, похоже, так и застряла в советском прошлом, «завоевания» которого подвергаются всё большей эрозии и девальвации. На Западе Россия и всё связанное с ней скорее выступает в роли «пугала». На Востоке крепнет отношение к России как к «младшему партнёру», учить язык которого необязательно — достаточно общеупотребительного английского. Даже в бывших советских республиках на естественной волне укрепления собственной национальной идентичности постепенно слабнет интерес к русскому языку, как менее «технологичному» по сравнению с другими конкурентами.

Тем не менее, по словам, замглавы МИДа Александра Панкина, для российского руководства «вопрос развития русского языка имеет явный внешнеполитический вектор в условиях, когда нас пытаются вычеркнуть из культуры, из спорта». И, как уверяет Панкин, «есть чёткий стратегический курс на продвижение русского языка. И именно на продвижение, а не навязывание».

Но осталось непонятным, каким образом будет обеспечиваться это продвижение. Панкин отводит ключевую роль структурам Россотрудничества, у которого в апреле сменился руководитель. Но главный вопрос не в том, кто именно возглавил структуру, а в том, возможно ли вообще модернизировать институт, который по своей логике во многом остался советским.

В нормальной модели такие структуры должны работать как Goethe-Institut, British Council или Institut Français, не через давление, а через привлекательность, не через лозунг, а через интерес и доверие.

У российской модели очень часто нет главного — современной среды, в которую хочется включаться. Нет ощущения живого интеллектуального, культурного, образовательного пространства. Есть ведомственная витрина, но нет настоящего магнита.

Современная Россия часто предлагает не проект, а ностальгию, оборону, антизападную риторику и набор культурных символов без убедительной модели завтрашнего дня.

Президент Российской академии образования Ольга Васильева, видимо, подозревающая о наличии серьёзных проблем в привлекательности русского языка, призывает хотя бы не отделять его от русской классической литературы, которая всё ещё остаётся действующим «манком» для иностранцев, так же, как «Война и мир» и «Анна Каренина» сохраняют место «в десятке самых продаваемых романов во всем мире».

«А при чём здесь Пушкин?», — спросите вы. Притом, что великий русский поэт не только создал современный русский язык. Или, как отмечал гуру методологии Георгий Щедровицкий, «сконструировал» его — только потому, что «был иностранцем и относился к русскому языку как иностранец» (Щедровицкий, очевидно, имел в виду не только африканское происхождение предка поэта, но и то, что «родным» для него языком был французский).

Пушкин (а после него и Михаил Лермонтов) ещё в определённом смысле создавал «идеологическую базу» русского колониализма, продвигавшего, в том числе и русский язык. Он воспевал русский колониализм, находившийся где-то между колониализмом британским (с крайним вниманием относившемуся ко всему местному) и французским (с его почти древнесемитской ненавистью к чужому), скорее ближе к последнему...

Пушкин решительно встал на сторону государства в ситуации с восставшей Польшей. Ему трудно было понять, как польские офицеры могли перебежать к Шамилю, покончить с Петербургом, со светом и стать офицерами в армии Шамиля. Он полагал, что все ущелья Кавказа должны быть сделаны безопасными для путника. А горцы (как и поляки) должны забыть предания прадедов...

Но у позднего Пушкина уже этого нет. Он снова возвращается от «осознанной государственной необходимости» к свободе. Но уже не той революционной, о которой писал в молодости. Он постулирует полное нежелание заниматься какой бы то ни было политической, государственной деятельностью:

Не дорого ценю я громкие права...
<...>
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать...
<...>
Иные, лучшие, мне дороги права;
Иная, лучшая, потребна мне свобода...

Это другая, истинная, внутренняя свобода, свобода распоряжаться своим временем, свобода перемещаться в пространстве (проблема для Пушкина особенно актуальная — он рвался за границу, в Европу, жаждал общения со всем цивилизованным миром, но так ни разу не смог покинуть пределов России), свобода наслаждаться шедеврами искусства и давать волю собственному вдохновению...

У Пушкина ничего из этого не получилось. Как не получилось и большинства российских подданных, а потом — граждан СССР, где с любыми видами свободы всё было не очень хорошо. В этом смысле «дело Пушкина» проиграло.

Но, пожалуй, именно сегодня, как никогда, нам нужен именно тот Пушкин, который воспевает внутреннюю свободу человека, его независимость от внешних факторов, самодостаточность и чувство собственного достоинства. Особенно это актуально для самой России — и в смысле «внутреннего» употребления, и как основание и главный посыл той отечественной «мягкой силы», которая может и должна говорить на русском языке.

Кстати, исследователи выяснили, что наиболее употребительными (за исключением предлогов, союзов, местоимений и частиц) в русском языке являются слова: «год» (3727,5 использований на 1 млн слов), «человек» (2723), «время» (2016), «дело» (1412) и «жизнь» (1390).

Подготовил Сергей Михайлов
СамолётЪ