Школа послушания. Двойка за поведение возвращается

Во всех школах России с 1 сентября 2026 года начали ставить оценки за поведение. Их начнут получать ученики абсолютно всех классов — с первого по одиннадцатый.

Министр просвещения выпустил специальную колонку, в которой успокаивает родителей: мол оценка поведения никак не влияет на текущие оценки, промежуточную аттестацию и допуск к ГИА. И не является мерой дисциплинарного взыскания.

Формально министр прав — трёхбалльная оценка поведения («образцовое», «допустимое» или «недопустимое») — напрямую не влияет на оценку успеваемости школьника в целом. Ине грозит школьнику серьёзными карательными последствиями вроде отчисления или запрета сдавать экзамены. Но это не значит, что она совсем никак не повлияет — просто механизм другой.

Есть опасность, что ребёнок может воспринять оценку как клеймо. Если взрослый просто поставит галочку и не объяснит, что именно не так, школьник рискует начать думать: «Я плохой, никчёмный». Более того — «неисправимый». Особенно опасно, если оценка будет зависеть от личного отношения конкретного педагога, а не от чётких, понятных всем критериев. Это повышает риск конфликтов и недоверия.

Но дело не только в самой оценке. Речь идёт об изменении приоритетов. Достаточно посмотреть на то, как ранжируются критерии оценки:

• соблюдение дисциплины;

• социальное взаимодействие;

• личностные качества;

• учебная активность.

И сразу можно сделать вывод, что главная задача внедрения поведенческой отметки — создание в стране школы прежнего типа — «школы послушания».

Именно такой и задумывалась школа во всём мире, утверждает политолог Агустина Пэглаян, в своей книге «Raised to Obey: The Rise and Spread of Mass Education» (2024). Основываясь на уникальных данных о развитии начального образования в Европе и Америке на протяжении двух столетий, она утверждает, что массовое образование возникло не из демократических идеалов, не как ответ на индустриализацию и даже не для борьбы с неграмотностью. Оно было создано страхом, который элиты испытывали перед народными массами и хотели контролировать своих подданных с самого детства.

Этот принцип верен не только для Китая или России, но и для большинства западных стран. Пэглаян показывает, что государства вкладывались в школы не тогда, когда хотели прогресса, а когда боялись революции.

И с самого начала школы использовали систему поощрений и наказаний для принуждения к соблюдению правил. Ученикам чётко давали понять: за непослушание их накажут, за соблюдение правил — поощрят.

Образование стремилось привить детям осознание их «скромного» положения в обществе. Школа учила не преобразовывать мир, а принимать своё место в нём.

Путем многократного повторения — соблюдения расписания, получения разрешения на каждое действие — формировались автоматические модели поведения. Вся система, начиная с подготовки учителей и заканчивая школьными инспекциями, была нацелена на воспитание граждан, которые не оспаривают власть и поддерживают существующий порядок.

Пэглаян обозначает эту функцию образования как «индоктринационную роль» и акцентирует внимание на том, что это не случайный результат, а осознанная цель.

С особой, можно даже сказать циничной откровенностью такой принцип описал Николай Гоголь, рассказывая о том, как воспитывали будущего «ловца мёртвых душ» Павлушу Чичикова:

Сегодня новая/старая оценка, дополняющая другие «индоктринационные» новации российской школы (разного рода «разговоры о главном», встречи с героями СВО, НВП и т.п.) лишь подчёркивает возврат к прежним установкам, которые были основой функционирования «сталинской» школы. Её особенности в письме вождю 1946 года хорошо описал учитель истории Н.Г. Дайри:

Так, очевидно, должно быть и сегодня — как и 80 лет назад учителя должны быть не просто передатчиками знаний, а агентами государства — их сейчас пытаются готовить, контролировать и дисциплинировать так же, как они должны дисциплинировать учеников. прививая ценности послушания и уважения к власти.

Пэглаян не отрицает, что школы способны передавать знания. Однако она подчёркивает, что их изначальная структура была ориентирована на формирование послушания. Для того чтобы школы стали местом для развития критического и самостоятельного мышления, необходимо не просто провести косметические изменения в системе, а провести её глубокую трансформацию.

Именно об этом, кстати, замечательный, любимый учителями фильм «Доживём до понедельника», показывающий в определённой степени тщету усилий педагогов-одиночек развивать в учениках то самое самостоятельное и критическое мышление в ситуации мало изменившейся системы.

Но именно такие преподаватели и добивались замечательных успехов в целом косной советской образовательной системе. Успехов, которыми мы гордимся до сих пор.

Автору этих строк не приходит на память каких-то особенно ярких историй, связанных с оценками за поведение. Безусловно, какую-то роль, сдерживающую естественный особый детско-подростковый темперамент, они играли. Но отнюдь не были распространённой социально-рейтинговой функцией. Гораздо больше значила личность учителя, его способность найти общий язык с учениками, заинтересовать их предметом. А не просто хлопать классным журналом по столу (а то и по чьей-то детской голове) и пугать расшалившуюся детвору зловеще-сакраментальным вопросом: «Что за хамство в классе?!». Коротко говоря, в советском детстве почти повсеместно работало правило: там, где учиться было интересны, а учителя безотносительно к предмету были личностями, там и ученики вели себя хорошо.

К сожалению, не менее часто советская этическая система, расходящаяся с окружающейся реальностью, порождала двоемыслие и социальную мимикрию — когда ради «хорошей оценки по поведению» в широком смысле слова, человек притворялся не тем, кем был на самом деле, а порой совершал подлые поступки...

Многие «хозяева жизни» новой России, с упорно лезущими из них «чертями» авторитарности, корыстолюбия, лицемерия и даже откровенной подлости, были отличниками в прежней системе благополучного внешне советского образовательного «омута».

И главная опасность возрождения советской системы социального рейтинга именно в этом — в том, что он может оказаться печальным повторением уже однажды пройденного...

Илья Неведомский
СамолётЪ