Человек, который умел разговаривать. Памяти Вячеслава Позгалёва

Позгалёв — символ оставшейся в прошлом короткой эпохи постсоветской России, представитель поколения, занимавшегося политикой в стране, освободившейся от коммунистической властной вертикали, но ещё не начавшей строительство вертикали антикоммунистической.

Это был тот краткий период в новейшей российской истории, когда от мнения и голоса населения зависела судьба представителей власти. И эти представители вынуждены были завоёвывать симпатии тех, кем потом управляли. Поэтому освещавшиеся городской прессой походы первого мэра Череповца Позгалёва в общественную баню для общения с «мужиками» — немыслимые для сегодняшнего градоначальника — были не блажью, не чудачеством, а политической необходимостью.

Так, а ещё тысячью других изобретательных способов ведут себя политики, существующие в том строе, который называется демократией. Не какой-то особой, суверенной, а просто — народовластием. Где с народом разговаривают, слушают его, а не вещают «через губу» и не произносят монологи «для истории», не замечая на самом деле многотысячную или многомиллионную аудиторию слушателей, лишённых субъектности.

Коммуникабельный от природы Вячеслав Позгалёв сходу понял и принял эти правила игры. И сколько мог старался им следовать. Но жизнь в стране незаметно менялась и ему становилось всё труднее следовать линии, принятой им в августе 1991 года...

Постепенно Россию удалось вернуть к ещё не до конца забытой комбинации страха, безразличия и безысходности, заставляющей население в целях выживания адаптироваться к необходимости слушаться власть.

К тому же демократия, как отмечают историки, самый энергозатратный строй, на её поддержку нужно тратить очень много сил. Без этого она либо превращается в деспотию, либо в россыпь мелких сообществ анархистов (первобытных коммунистов). Её нужно всё время поддерживать политической активностью граждан.

Древним грекам, например, не удавалось удержать полис в состоянии стабильной демократии. Рано или поздно, опираясь на поддержку недовольных, власть захватывал очередной вожак и устанавливал авторитарный порядок — тиранию. Со смертью тирана его менее решительные преемники образовывали олигархию — «коллективную» власть «наилучших», которая постепенно ослабевала настолько, что удавалось восстановить демократию.

Демократическое общество возникло и долгое время существовало в Древнем Риме, где было прекрасно оформлено юридически. Римляне нашли более эффективный, чем жребий, метод занятия руководящих должностей — выборы посредством избирательной кампании; тот же способ применялся для заполнения представительных коллегиальных органов. Другое дело, что римская демократия деградировала из-за непомерного расширения границ владений этого города-государства. В условиях подчинения Риму всё новых народов демократическая система вырождалась в централизованную имперскую, а в империи демократия неэффективна и поэтому невозможна.

Но глубинная тоска по демократии всё-таки остаётся где-то на периферии нашего сознания. Потому хотя бы, что демократия — продукт борьбы разума с теми животными инстинктами людей, которые толкают их самособираться в жёсткие авторитарные иерархические системы (или в хаос «естественного состояния»). Демократия использует и позволяет большинству людей реализовать другие инстинктивные программы, тоже заложенные в человеке — желание быть свободным, потребность иметь собственность (включая землю, дом, семью), запрет убивать, грабить, отнимать, воровать, притеснять слабых...

И сегодня, прощаясь с Позгалёвым, мы прощаемся с поколением, которое худо-бедно поддерживало эти человеческие желания и запреты. Отдавая себе при этом отчёт в том, в актуальной повестке не только вопрос сохранения памяти о конкретных личностях, но и о будущем облики российской государственности. Будет ли она становиться более замкнутой и авторитарной, или же она эволюционирует в более прогрессивную, адаптивную и открытую для взаимодействия с обществом систему?

Юрий Антушевич
СамолётЪ