Юрьев день
«Блаженный» Смоктуновский. Сто лет великому русскому актёру, удивительно совпавшему со временем
Почему-то многие критики в начале статей об Иннокентии Смоктуновском чаще всего вспоминают известный камео-эпизод из оскароносного фильма Владимира Меньшова «Москва слезам не верит» — тот, где 54-летний актёр играет самого себя 30-летнего, приехавшего покорять театральную Москву в 1955-м году. И в 1955-м Смоктуновского действительно никто в стране не знал, зато в 1979-м, когда Меньшов снимал свою «советскую сказку», актёра, много снимавшегося в кино, знали все. Потому тот короткий эпизод так веселил зрителей.
Почти так же, как эпизод из гайдаевской комедии «Иван Васильевич меняет профессию», в котором «режиссёр Якин» в исполнении Михаила Пуговкина, пытается угадать, кто из известных в то время (начало 1970-х) актёров скрывается за в гриме «живого царя» (Юрий Яковлев). Называет несколько имён и с удовлетворением констатирует: «Ну, конечно, Иннокентий Смоктуновский!».
Да, тогда, после блистательных ролей Деточкина (в рязановском «Берегись автомобиля»), козинцевского «Гамлета», Ильи Куликова (умного и обаятельного оппонента физика Гусева (Алексей Баталов) в «Девяти днях одного года» Михаила Ромма) и т.п. словосочетание «Иннокентий Смоктуновский» звучало, как знак качества, как «фирма».
И мало кто знал тогда (а среди нас, родившихся в 1960-е, и вовсе никто), что Смоктуновский на самом деле поздно начал свою блистательную актёрскую карьеру. Ну, просто потому, во-первых, что сын и внук раскулаченных и репрессированных белорусских крестьян Смоктуновичей (настоящая фамилия актёра), вынужден был скитаться по неприветливой к «врагам народа» и их детям стране, приходилось даже воровать на рынке, чтобы выжить.
В 14 лет впервые попал в театр в Красноярске — на дурной по вкусу, как потом вспоминал Иннокентий Михайлович, спектакль, — но вышел потрясённый, с точным пониманием, что «попал домой».
Потом случилась война, на которую Смоктуновский попал вслед за отцом в 1943-м «рядовым пехотным», участвовал в боях на Курской дуге, в освобождении украинской столицы, где попал в плен. Бежал, воевал в партизанском отряде.
После войны пытался реализовывать юношеские надежды на новую счастливую жизнь, но как «неблагонадёжный», получил «минус 39» — запрет на проживание в 39 крупнейших городах. И уехал подальше от греха — в заполярный Норильск, где вместе с репрессированными актёрами-зеками, такими, как, например, Георгий Жжёнов, выступал на сцене 2-го Заполярного театра драмы. Кстати, именно здесь, в Норильске, в разгар «борьбы с космополитизмом», по требованию директора театра ему пришлось изменить фамилию...
В 1955 году, через два года после смерти Сталина, с началом «оттепели» Смоктуновский, переигравший к тому времени в провинциальных театрах едва ли не половину мирового репертуара, оказывается в Москве. Пробуется во все театры столицы, его не берут. А если и берут, как в ещё «дозахаровский» «Ленком», то вне штата и ролей не дают. Почему?
«Ему некого было играть, — писал театровед Анатолий Смелянский в книге „Уходящая натура“. — Высокий, худой, с прозрачными голубыми глазами и светлыми, чуть вьющимися волосами, с каким-то завораживающе-странным голосом, которым он как бы не управлял, испуганной, осторожной „тюремной“ пластикой... Артист с такими данными был безнадёжен для тех пьес, что определяли репертуар».
Но пройдёт всего несколько лет, и Смоктуновский будет востребован — при этом нисколько не изменяя себя — просто изменится время: ему потребуется именно такой актёр, прошедший суровую школу неприкаянности и страдания. Как прежде требовался юноша Смоктунович, чтобы эту самую школу пройти...
Кстати, первой станет роль не в театре, а в кино, которое, собственно, и прославит Смоктуновского, хотя, наверняка, театралы будут оспаривать кинославу актёра, который для театра сделал не меньше. Но, парадоксальным образом, именно кино приведёт Иннокентия Михайловича и в театр:
«В документальном фильме «Воспоминания в саду», снятом венгерской журналисткой Анной Гереб меньше, чем за год до его смерти, — вспоминает критик Алла Шендерова, — актёр рассказывал, как в 1956-м он сыграл интеллигентного солдата Фарбера в «Солдатах» Александра Иванова по роману Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда». «Был замечательный материал, — вспоминал он. — Я решил, что ничего не буду играть: буду жить». Роль оказалась для Смоктуновского прорывной: увидев фильм, Георгий Товстоногов заметил у Фарбера «глаза Мышкина». И послал помощников на Ленфильм — искать «Свистуновского».
Роль в «Идиоте» в БДТ станет знаковой для советского театра того времени. И спектакль Товстоногова «Идиот», и работу Смоктуновского уже упомянутый Смелянский назовёт «весной света» советского театра, той точкой, с которой в культуре началась оттепель.
Сам актёр спустя время так скажет об этой своей роли:
«Я сыграл Мышкина 200 раз, и если бы мне пришлось сыграть его ещё столько же, я бы остался больным человеком».
В этом признании — эхо творческого метода Смоктуновского, который мучился почти с каждой своей ролью, стараясь не сыграть, а прожить почти каждый свой театральный или кинообраз, что было, конечно же, весьма затратно — морально и физически.
Почему-то вспоминается ещё один фильм со Смоктуновским, увиденный почти случайно в юношестве — довольно проходная картина «Дочки-матери» Сергея Герасимова. Там у Смоктуновского, как и самого Герасимова — эпизодические роли, которые удивительным образом оказываются чуть ли не главными. Они играют старых приятелей-математиков. Один (Герасимов) стал успешным и востребованным (надо полагать, властью — в том числе) учёным, второй — прозябает в вузовских преподавателях. В чём-то завидует успешности друга, но имеет тайную — поэтическую страсть. Которая — уже предмет зависти благополучного, но, как выясняется, не очень прикаянного друга.
Киноэпизод в общем-то характерный для биографии Смоктуновского, внутренние актёрские данные которого совпали со временем, которое во второй раз после 1920-х годов в СССР выставило запрос на полноценные, а не карикатурные образы интеллигента и интеллектуала в театре и в кино. И Смоктуновский, в том числе, на этот запрос ответил — такими были не только его князь Мышкин, но и Гамлет, и Чаковский, и чеховский Иванов, и Юрий Деточкин, и Сальери в пушкинских «Маленьких трагедиях», поставленных Михаилом Швейцером для телевидения...
«То, что он сделал на сцене и на экране, было по сути апологией российской интеллигенции — если угодно, интеллигенции вообще», — написал через много лет журналист Александр Батчан в некрологе для «Коммерсанта».
Рассказывают, что в 1976-м Смоктуновский, уже актёр МХАТ, пришёл на первый сбор труппы в кедах и тренировочном костюме. Ему шёл 52-й год, и он при жизни был признан гением. Суть этого «перформанса» — ещё один ключ его личности: поступая в главный театр СССР, он остался верен тому парню, который безуспешно обивал пороги театров в 1955-м. В кедах, лыжных штанах и кофте.
Но теперь с полным основанием сказать главному режиссёру МХАТА Олегу Ефремову.
«Ты, Олег, лучший артист СССР! — А как же ты, Кеша? — А я космический артист».
И на самом деле было в нём что-то космическое, что почувствовал не только зритель, но и авторы детской кинофантастики — фильма «Москва-Кассиопея», в котором Смоктуновский сыграл некоего И. О. О. (исполняющего особые обязанности), пожалуй, главного «инопланетянина» картины, да и всей отечественной кино-театральной действительности того времени.
Каким-то «не от мира сего», «невинным» в смысле «блаженным» (в полном соответствии со значением имени «Иннокентий») был не только его физический образ на сцене и на экране, но и удивительный голос...
«В семидесятых и восьмидесятых голосом Смоктуновского заговорили десятки киноперсонажей, — напоминает нам Алла Шендерова. — Что вам вспоминается первым, когда говорят о „Зеркале“ Тарковского? Мне: поле, гнущийся от ветра куст и фраза „Дорога от станции шла через Игнатьево...“ — голос Смоктуновского заменил героя в исповедальном фильме Тарковского. Да что там кино: включите аудиозапись Смоктуновского, читающего Пушкина. Или даже „Библейские истории“, записанные им для детей. Кажется, тот, кто мог так просто, чисто и ясно рассказать о сотворении мира, видел всё своими глазами...»
Образ Смоктуновского — это образ человека, в котором способность к рефлексии не подавляла способности к действию. Но всё-таки стояла на первом месте. Как он сказал Алле Демидовой — "После войны людей интересовал быт. А я пришел и сказал: "Дух!.
И этим навсегда вошёл в историю нашей культуры.
Сергей Михайлов
СамолётЪ